Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Сейчас 39 гостей онлайн

Последние комментарии


Рейтинг пользователей: / 1
ХудшийЛучший 
Стефан Цвейг - один из самых популярных в мире австрийских писателей. Стефан Цвейг захватывает читателя с первых строк любой своей книги, щедро одаривая радостью узнавания и сопереживания до самых последних страниц. Книги Стефана Цвейга из числа тех, о которых принято говорить, что их "проглатывают".
Занимательность сюжета, легкость беглого, но аккуратного слога, щемящая душу чувствительность описаний, доступный психологизм диалогов - вот слагаемые такого успеха. Но это еще не все. О чем бы и в каком бы жанре ни писал Стефан Цвейг, он всегда стремился, прежде всего, к тому, чтобы пробудить в читателе-собеседнике добрые чувства. Стефан Цвейг жил заветами и надеждами либерального гуманизма - может быть, слишком прекраснодушного в наш суро­вый век, но искреннего, возвышенного и пламенного, который разделял с ним и его большой друг Ромен Роллан.
Корни писательства Стефана  Цвейга уходят в атмосферу литературно-театральной Вены конца прошлого века. О них он поведал во "Вчерашнем мире" - лучших, пожалуй, писательских мемуарах, увидевших свет на немецком языке в нашем веке. Стефан Цвейг родился в 1881 году в семье богатого фабриканта. Обеспеченная, даже процветающая семья жила обычными для этой среды интересами: досуги заполняли оперетта, вечера с известными актерами, музыкантами, художниками, литераторами; художе­ственные выставки и журналы, из которых наизусть заучивались не только новые стихи модного поэта, но и целые абзацы не менее модного театрального или художественного критика. Неудивитель­но, что такая атмосфера рано пробудила в гимназисте Стефане тягу к собственному сочинительству. С конца девяностых годов Стефан Цвейг стал печатать в газетах и журналах стихи и статьи о проблемах современной литературы и искусства. Двадцатилетний автор подвел предварительный итог своей поэтической деятельности в сборнике "Серебряные струны". Стихи были по моде того времени - томные, "упаднические", или, как их еще называли, "декадентские".
Усердные занятия литературой Стефан Цвейг продолжал и в венском университете, где учился на филологическом факультете. В водово­роте экспериментальных течений, заполнивших литературную аре­ну Европы начала века, он не сразу нашел свое место. Лишь постепенно Стефан Цвейг пришел к духовным ценностям, на которые он мог надежно опираться всю свою жизнь. Неугасимыми путеводными звездами стали для него Л. Толстой и Ф. Достоевский, а из современников - бельгийский поэт демократ Эмиль Верхарн.
Стефану Цвейгу посчастливилось не только лично познакомиться с Верхарном, но и  подружиться с ним. Эта дружба, ничем не омраченная, продолжалась до самой смерти бельгийского поэта. Вернхарн  был к  тому времени признанным  мэтром, одним из духовных вождей культурной Европы. Он-то и ввел юного Цвейга в литературные круги Парижа и Лондона, Амстердама и Брюсселя. С тех пор понятие "Европа", как признавался Стефан Цвейг в своих мемуарах, стало для него равнозначным понятию "родина", тем более, что пестролоскутная Австро-Венгрия, на территории которой он родился и рос, была, по словам известного австрийского писателя Музиля, "моделью многоязычной и многоликой в своем единстве Европы". А единство Европы зиждилось, по Bepxaрну и Цвей­гу, прежде всего, на гуманистических заветах ее многовековой культуры.
Стефан Цвейг был натурой впечатлительной, увлекающейся, импульсивной.  Встретившись с интересным человеком или явлением, фактом или идеей в жизни ли, в книге ли - все равно, Стефан Цвейг сразу же загорался и немедленно принимался за сочинительство. Вряд ли в Европе нашего века найдется другой писатель, который столько сил л времени отдал биографическому жанру - от коротких миниатюр, запечатлевших "звездные часы" в истории человечества, до протя­женных полотен с подробным описанием жизни и деятельности избранного исторического персонажа - Марии Стюарт или Эразма Роттердамского, Магеллана или Бальзака, Клейста или Роллана. Увлеченность эта порой била через край, приводила к известной неразборчивости, не лишенной сенсационности. Так, трудно согла­ситься с той оценкой, которую Стефан Цвейг дает, например, Ницше или Фрейду. Но и заблуждения Цвейга диктовались добрыми намерени­ями - ему хотелось всех примирить, каждому воздать должное, выделить свой кусочек в возведении общей мозаики европейской культуры. Не борьба, а согласие были девизом Стефана Цвейга, и это сказалось в его самоустранении из жизни.
Жанровая палитра Стефана Цвейга чрезвычайно разнообразна. По сути дела, попросту нет жанра, в котором он не испробовал бы свои силы: он писал стихотворения и драмы, очерки и эссе, рассказы и поэмы, исторические репортажи. И все-таки исторический жанр - психологической новеллой (однажды развитой до цел как было с "Нетерпением сердца") - оказался наиболее плодотворным для писателя.
Интерес к нему пробудила в Стефане Цвейге первая мировая война. В итоге её вспыхнула Великая Октябрьская революция в России, обозначившая собой грандиозный по своим масштабам и последствиям исторический сдвиг. Стефан Цвейг приветствовал революцию, но увидел в ней «русский путь», не обязательный для «просвященной» Европы с её устоями буржуазного индивидуализма, казавшимися ему в основе своей незыблемыми.  Исторический прогресс в Европе может быть достигнут, надеялся Цвейг, совместными усилиями деятелями культуры, направленными на проповедь гуманизма. Война поначалу сильно поколебала эти надежды, но не смогла их развеять. Вскоре после ее начала Стефан Цвейг  присоединил свой голос к страстной проповеди мира, которую повел Ромен Роллан. Пацифистские призывы и увещевания двух братьев по перу, к которым затем примкнули многие другие видные писатели Европы, звучали диссонансом на фоне шовинистической истерии, развернувшейся в воюющих странах и на первых порах затянувшей в свою пучину даже многих прогрессивных художников слова. Мощным антивоенным призывом стал роман Барбюса "Огонь" (1916г.), горячо поддержанный Стефаном Цвейгом.
В послевоенные двадцатые годы пацифизм и либерально-индивидуалистический гуманизм Стефана Цвейга, казалось, обрели достаточно прочную почву под ногами. Будущее Европы вновь представлялось безоблачным, а очаги шовинистической истерии, которые давали о себе знать, например, в вылазках фашистов, Цвейг попросту проглядел. Мешали прежние либерально-индивидуалистические иллюзии, заслонявшие от писателя сущность массовых движений - как положительных, так и зловещих, вызванных к жизни ловкой демагогией национал-социалистов.
Эти розовые иллюзии либерала-идеалиста отразились, конечно, и в творчестве Стефана Цвейга двадцатых годов, хотя весь его пафос был, как и всегда, в страстном отстаивании жизнеутверждающих принципов гуманизма. В это время все большее место среди произведений писателя стали занимать различные разновидности исторического жанра - от коротких миниатюр до толстых книг. Свои миниатюры Цвейг объединял в серии, и тогда они тоже выходили отдельными книгами - как "Строители мира" или "Звездные часы человечества". Строителями мира в них выступают выдающиеся одиночки - полководцы, завоеватели, изобретатели, первооткрыватели, ученые, писатели, деятели культуры. Великие художники слова пользуются, естественно, особым почтением литератора Цвейга и выглядят в его изображении как участники некоей великой, длящейся много веков эстафеты огня, зажженного Прометеем. Но идеализированными оказываются под его пером зачастую авантюристы вроде Казановы или Месмера, далекие от святости монархини вроде Марии Стюарт или Марии Антуанетты и еще более далекие от каких-либо высоких целей завоеватели мира вроде Александра Македонского или Наполеона. Их появление не объяснено исторически, не дано как результат и следствие неких действующих в истории закономерностей, нет, все они выступают на арену словно кометы, прихотливыми зигзагами прочерчивающие темный небосвод истории. И даже поражением своим Наполеон обязан, по Стефану Цвейгу, не исторической обреченности своего дела, а заурядной тупости одного бездарного генерала, на которого он вынужден был в последнюю минуту опереться ("Невозвратимое мгновение"). И золотая лихорадка в Америке не порождение исторических обстоятельств, а цепная реакция, вызванная аферой одинокого авантюриста Аугуста Зутера ("Открытие Эльдорадо"). И "революцией в скорости сообщения" - телеграфной связью между Европой и Америкой мир обязан энтузиазму упрямого одиночки - Сайруса Филда ("Первое слово из-за океана"). А все великие географические открытия - плод героических усилий отважных одиночек ("Борьба за Южный полюс").
Пожалуй, вся тщета индивидуалистических упований открылась Стефану Цвейгу только в начале тридцатых годов - когда слишком очевидной стала назревшая угроза фашизма, когда коричневая чума, завладев Германией, стала распространяться по Европе. Черты кризиса прежней веры в двойственность проповеди гуманизма отчетливо проступают в таких художественно значительных книгах Стефана Цвейга этого времени, как "Триумф и трагедия Эразма Роттердамского" (1933г.), "Мария Стюарт" (1934г.), "Кастеллио против Кальвина, или Совесть против насилия" (1936г.).
Глубокими раздумьями о судьбе великих человеческих открытий наполнена книга "Магеллан" (1938г.), прославляющая активную деятельность человека на пути познания природы и в то же время не закрывающая глаза на темные стороны действительности, на зловещую тень чистогана, омрачающую и самые славные открытия и деяния. В этой книге - одной из последних работ писателя - Стефан Цвейг решительно порывает с сугубой созерцательностью гуманизма, который привык исповедовать всю свою жизнь. Однако преодолеть депрессию, вызванную второй мировой войной, тяготами эмиграции, утратой родины и друзей, Стефан Цвейг не сумел.
Не помогла даже обычная для писателя терапия - работа. А писал в последние годы своей жизни Стефан Цвейг страстно, истово, пытаясь забыться, работой заглушить боль и горечь. За "Магелланом" последовал роман "Нетерпение сердца" (1939г.), за романом - книга воспоминаний "Вчерашний мир", изданная уже после смерти писателя. А когда в феврале 1942 года, исчерпав остаток душевных сил, Цвейг покончил с собой, на его рабочем столе в одном из отелей далекой от Европы бразильской столицы лежала почти готовая рукопись капитальной книги о Бальзаке, над которой он трудился до самых последних дней.
Можно сказать, что смерть Стефана Цвейга так же на совести фашизма, как и миллионы других его жертв. Цвейг хоть и верил в окончательную победу над фашизмом и внимательно следил за известиями о первых успехах Красной Армии, но, утратив веру в свои идеалы, был душевно сломлен. Его нетерпеливое сердце остановилось в самый разгар исторической битвы с фашизмом.