Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Сейчас 26 гостей онлайн

Последние комментарии


Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
Леонтьев Константин Николаевич (1831 - 12.11.1891) - публицист и повествователь, оригинальный и талантливый проповедник крайне-консервативных взглядов; из калужских помещиков, учился медицине в моск. унив., был в крымскую кампанию военным врачом, потом домашним и сельским в Нижегородской губ. После краткого пребывания в Петербурге, поступил в азиатский дп. М. Ин. Дел и 10 лет (1863 - 1873) прожил в Турции, занимая различные консульские должности (на о. Крите, в Адрианополе, Тульче, Янине, Зице и Салониках). Выйдя в отставку Константин Николаевич Леонтьев, провел более года на Афоне и затем вернулся в Россию, где жил большей частью в своей деревне.
В 1880 г. Константин Николаевич Леонтьев был помощником редактора "Варш. Дневника", кн. Н. Голицына, потом был назначен цензором в Москву.
В 1887 г. Константин Николаевич Леонтьев опять вышел в отставку, поселился в Оптиной пустыне и через 4 года, приняв тайное пострижение с именем Климента, переехал в Сергиев посад, где и умер 12 ноября 1891 г. Первые беллетристические произведения Константина Николаевича Леонтьева (из русской жизни, несколько повестей и два романа: "Подлипки" и "В своем краю", в "Отечественных Записках" 1856 - 1866 гг.), хотя и не лишены таланта, но, по позднейшему признанию самого автора, не представляют значительного интереса, будучи написаны под преобладающим влиянием Ж. Занда по идеям и Тургенева по стилю.
Литературная самобытность Константина Николаевича Леонтьева проявилась вполне в его повестях: "Из жизни христиан в Турции" (изд. отдельно Катковым в 1876 г.; сюда же принадлежат рассказ "Сфакиот", роман "Камень Сизифа" и начало романа "Египетский голубь", не вошедшие в этот сборник). И.С. Аксаков, враждебно относившийся к политическим и церковным взглядам Леонтьев, у которого находил "сладострастный культ палки", был в восхищении от его восточных повестей и говорил: "Прочтя их, не нужно и в Турцию ехать".
Во время жизни в грекотурецких городах произошел в Константине Николаевиче Леонтьеве умственный переворот, закончившийся на Афоне. Прежний натуралист и жорж-зандист, напечатавший, между прочим, уже в зрелом возрасте "в высшей степени безнравственное (по его собственному, преувеличенному отзыву), чувственное, языческое, дьявольское сочинение, тонкоразвратное, ничего христианского в себе не имеющее" - сделался крайним и искренним сторонником византийско-аскетического религиозного идеала. Этой стороной новое мировоззрение Константина Николаевича Леонтьева далеко не исчерпывается. Оно было вообще лишено цельности; одного срединного и господствующего принципа в нем не было, но отдельные взгляды были весьма замечательны своей определенностью, прямотой и смелой последовательностью.
По своему отношению к славянофильству, которое он называл "мечтательным и неясным учением", Константин Николаевич Леонтьев представляет необходимый момент в истории русского самосознания. Желая привести свои пестрые мысли и стремления к некоторому, хотя бы только формальному единству, Константин Николаевич Леонтьев называл себя принципиальным или идейным консерватором (в противоположность грубопрактическому или эмпирическому консерватизму).
Дорогими, требующими и достойными охранения Константин Николаевич Леонтьев считал, главным образом: 1) реально-мистическое, строго-церковное и монашеское христианство византийского и отчасти римского типа, 2) крепкую, сосредоточенную монархическую государственность и 3) красоту жизни в самобытных национальных формах. Все это нужно охранять против одного общего врага - уравнительного буржуазного прогресса, торжествующего в новейшей европейской истории. Вражда к этому прогрессу составляла главный "пафос" в писаниях Константина Николаевича Леонтьева, выработавшего особую теорию развития, где он своеобразно варьировал идеи Гегеля, Сен-Симона, Ог. Конта и Герберта Спенсера (которых, впрочем, не изучал систематически).
По Константину Николаевичу Леонтьеву, человечество в целом и в частях проходит через три последовательные состояния: первоначальной простоты (подобно организму в зачаточном и незрелом, младенческом периоде), затем положительного расчленения (подобно развитому цветущему возрасту организма) и, наконец, смесительного упрощения и уравнения или вторичной простоты (дряхлость, умирание и разложение организма). Так, германцы в эпоху переселения народов представляли первичную простоту быта, Европа средних и начала новых веков - цветущее расчленение жизненных форм, а с "просветительного" движения XVIII в. и великой французской революции европейское человечество решительно входит в эпоху смесительного упрощения и разложения.
От названных европейских мыслителей, которые также отмечали критически и отрицательный характер новейшей истории, Константин Николаевич Леонтьев отличается тем, что считает это разложение для Европы окончательным и ждет нового и положительного от России. В этом Константин Николаевич Леонтьев сходится с славянофилами, но тут же и расходится с ними в трех существенных пунктах. 1) Современное "разложение" Европы он считает простым следствием общего естественного закона, а вовсе не какого-нибудь порока в коренных началах ее жизни, от которого будто бы Россия свободна; эту славянофильскую точку зрения Леонтьев так излагает и осмеивает: "правда, истина, цельность, любовь и т. п. у нас, а на Западе - рационализм, ложь, насильственность, борьба и т. п. Признаюсь - у меня это возбуждает лишь улыбку; нельзя на таких общеморальных различиях строить практические надежды. Трогательное и симпатическое ребячество это пережитой уже момент русской мысли". 2) Новая великая будущность для России представляется Константину Николаевичу Леонтьеву желательной и возможной, а не роковой и неизбежной, как думают славянофилы; иногда эта будущность кажется ему даже мало вероятной: Россия уже прожила 1000 л., а губительный процесс эгалитарной буржуазности начался и у нас, после крымской войны и освобождения крестьян. 3) Помимо неуверенности в исполнении его желаний для России, самый предмет этих желаний был у Константина Николаевича Леонтьева не совсем тот, что у славянофилов. Вот главные черты его культурно-политического идеала, как он сам его резюмировал: "государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда и до свирепости; церковь должна быть независимее нынешней, иepapxия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее; быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве; законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее - одно уравновесит другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе".
Идеал Константина Николаевича Леонтьева был византийским, а не славянским; он прямо доказывал, что "славянство" есть термин без всякого определенного культурного содержания, что славянские народы жили и живут чужими началами. Их нынешняя культура слагается отчасти из слабых остатков традиционного византизма, большей же частью - из стремительно усвоенных элементов прогрессивного европеизма. Этот второй, ненавистный Константину Николаевичу Леонтьеву элемент решительно преобладает у славян австрийских, а в последнее время возобладал и у балканских. Поэтому слияние славян с Россией, к которому стремится панславизм, не только не может быть целью здравой политики с русской точки зрения, но было бы прямо для нас опасным, так как усилило бы новыми струями уравнительного прогресса наши разлагающие демократические элементы и ослабило бы истинноконсервативные, т. е. византийские начала нашей жизни.
В церковно-политическом споре между греками и болгарами Константин Николаевич Леонтьев решительно стал на сторону первых, вследствие чего разошелся со своим начальником, послом в Константинополе, ген. Игнатьевым, а также с Катковым. - Константин Николаевич Леонтьев пламенно желал, чтобы Россия завоевала Константинополь, но не затем, чтобы сделать его центром славянской либерально-демократической федерации, а затем, чтобы в древней столице укрепить и развить истинноконсервативный культурный строй и восстановить Восточное царство на прежних византийских началах, только восполненных национально-русским учреждением принудительной земледельческой общины.
Вообще Константин Николаевич Леонтьев во всех сферах высоко ценил принудительный характер отношений, без которого, по его мнению, жизненные формы не могут сохранять своей раздельности и устойчивости; ослабление принудительной власти есть верный признак и вместе с тем содействующая причина разложения или "смесительного упрощения" жизни. В своем презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Константин Николаевич Леонтьев предвосхитил многие мысли Ницше, вдвойне парадоксальные под пером афонского послушника и оптинского монаха. Константин Николаевич Леонтьев религиозно верил в положительную истину христианства, в узкомонашеском смысле личного спасения; он политически надеялся на торжество консервативных начал в нашем отечестве, на взятие Царьграда русскими войсками и на основание великой неовизантийской или греко-российской культуры; наконец, он эстетически любил все красивое и сильное; эти три мотива господствуют в его писаниях, а отсутствие между ними внутренней положительной связи есть главный недостаток его миpoсозерцания.
Из идеи личного душеспасения путем монашеским (как его понимал Константин Николаевич Леонтьев) логически вытекает равнодушие к мирским политическим интересам и отрицание интереса эстетического; в свою очередь политика, хотя бы консервативная, не имеет ничего общего с душеспасением и с эстетикой; наконец, становясь на точку зрения эстетическую, несомненно должно бы предпочесть идеалы древнего язычества, средневекового рыцарства и эпохи Возрождения идеалам византийских монахов и чиновников, особенно в их русской реставрации. Таким образом, три главные предмета, подлежащие охранению принципиального или идейного консерватизма, не согласованы между собой. Не свободно от внутреннего противоречия и враждебное отношение Константина Николаевича Леонтьева к новой европейской цивилизации, которую он сам же признавал за неизбежный фазис естественного процесса. Справедливо укоряя славянофилов за их ребяческое осуждение Запада, он сам впадал в еще большее ребячество.
Славянофилы были по крайней мере последовательны: представляя всю зап. историю как плод человеческого злодейства, они имели в этом ложном представлении достаточное основание для негодования и вражды; но ожесточенно нападать на заведомые следствия естественной необходимости - хуже чем бить камень, о который споткнулся. Не имели достаточного основания и надежды Константина Николаевича Леонтьева, связанные с завоеванием Царьграда: почему вступление русских солдат и чиновников на почву образованности давно умершей естественной смертью должно будет не только остановить уже начавшийся в России процесс уравнительного смешения, но и создать еще небывало великую консервативную культуру?
Надежды и мечтания Константина Николаевича Леонтьева не вытекали из христианства, которое он, однако, исповедовал как безусловную истину. Ему оставалась неясной универсальная природа этой истины и невозможность принимать ее на половину. Но если главные мотивы, из которых слагалось миросозерцание Константина Николаевича Леонтьева, не были им согласованы между собой, то к каждому из них он относился серьезно и с увлечением, как свидетельствует вся его жизнь. Своим убеждениям он принес в жертву успешно начатую дипломатическую карьеру, вследствие чего семь лет терпел тяжелую нужду. Свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме общего презрения и осмеяния.
Большая часть политических, критических и публицистических произведений Константин Николаевич Леонтьев соединена в сборнике "Восток, Россия и Славянство" (М., 1885 - 1886). После этого он напечатал в "Гражданине" ряд статей, под общим заглавием "Записки Отшельника". Одна из них: "Национальная политика как орудие всемирной революции" изд. отдельной брошюрой (М., 1889).
При жизни Константина Николаевича Леонтьева на него мало обращали внимания в литературе; можно назвать только статьи Н. С. Лескова ("Голос", 1881, и "Новости", 1883) и Вл. Соловьева ("Русь", 1883). После его смерти, кроме некрологов, появились следующие ст.: В. Розанова в "Русск. Вестнике" (1892), А. Александрова (там же), Влад. Соловьева в "Русск. Обозрении" (1892), кн. С. Трубецкого в "Вестн. Европы" (1892), П. Милюкова в "Вопр. филос. и психологии" (1893), Л. Тихомирова в "Русск. Обозрении" (1894), свящ. И.Фуделя (т. же, 1895). По обилию материала для характеристики особенно важны статьи о. Фуделя и г. Александрова.