Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Сейчас 137 гостей онлайн

Последние комментарии


Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Мне нечасто снятся мои давно умершие родители. Гово­рят, это нормально: их души спокойны за меня и не тре­вожатся по пустякам.

Но время от времени, словно наяву, видится полого подни­мающаяся к деревне сельская грунтовая дорога. На ней две фи­гуры в лучах заходящего солнца — большая и малая. Мама и я, шестилетний, крепко держащий ее скрюченные от работы паль­цы. Надвигаются сумерки, и мама торопится засветло дойти до деревни, до родных. А я устал, смертельно устал, отшагав по­чти 3 километра. На красный диск уходящего за горизонт солн­ца можно смотреть во все глаза, не прищуриваясь. Едва кос­нувшись горизонта, он через несколько секунд совсем исчезает. Красно-коричневая заря, раскинувшись в полнеба, оставляет на своем ярком теле лишь одиночно застывшие черные тучи — корабли.

Мы, наконец, взобрались на вершину холма и невольно оста­новились перед удивительным простором, открывшимся перед нами. Редко мы, занятые работой, устремляем взор на небо, оглядываемся вокруг, несуетно любуясь красотой окружающе­го мира.

Долго стояли, наблюдая, как красный цвет уступает место цвету розовому, тот — желтому, но и тот скоро подернулся се­рым пеплом, словно угли в догорающем костре.

—Как быстро умирает красота,— вздохнула мама. Вздохнул невольно и я.

А вокруг простор крестьянских полей. Лишь на севере тем­нели вдали зубцы соснового бора да ветлы часовыми стояли у совсем уже близкой деревни.

Мы прибавили шагу и очень скоро вошли в темную, безлюд­ную деревню. В окнах едва-едва теплились мерцающие желтова­тые огоньки. Было жутковато, и я стиснул родную ладонь.

—В деревне много работают и рано ложатся спать, чтобы отдохнуть перед новым трудовым днем,— с грустным вздохом сказала мама.

Свояченица — вдова, потерявшая мужа в мясорубке недавно отгремевшей войны, несказанно обрадовалась нам и долго це­ловалась с мамой в сенях. В избе, когда мы вошли в нее, было совсем темно, и хозяйка вывернула фитиль у керосиновой лам­пы, висевшей на матице.

Я, родившийся в городе, еще ни разу не видел керосиновых ламп. Темнота отступила, но упрямо затаилась мрачными те­нями в углах дома. Тени двигались, роились, создавали образы волшебных сказок, рассказываемых мамой перед сном. Я при­жался к ней, а мама с теткой улыбались:

— Смотри, горожанин, как живут в деревне!

Мы поужинали окрошкой с хлебом, выпеченным в русской печи. А потом они положили меня между собой на широкой кро­вати с железными шарами на стойках и стали рассказывать друг другу святочные истории. Я, согреваясь, слушал страшные рас­сказы о леших, водяных, оборотнях и прочей нечисти, живу­щей в деревне. По потолку не ползали сполохи света от фар проезжающих автомашин, как в городе. Темнота была полной, а в углах собирались чудища на нечестивый бой. Их тени множи­лись, раздваиваясь, как лучинки под острым ножом. Станови­лось страшно, но, прижимаясь к маме, под ласковым теплом я успокаивался, а небывалая ранее усталость закрывала глаза.

Перед блистающими прелестями будущего сна запомнилась одна лишь фраза: «Когда страшно и непонятно, кто перед то­бой,— перекрестись три раза. Всё пройдет».

Я до сих пор так и делаю.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить