Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Сейчас 116 гостей онлайн

Последние комментарии


Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Вяленая рыба от бескормицы в Гражданскую войну и позднее заменяла хлеб, масло, молоко и выдавалась почти бес­платно в виде пайков, а в южных районах России даже сжига­лась как дрова, обогревая жилища рыбаков.

В 50-е годы мы выстаивали за ней длинные, длинные оче­реди не потому, что ничего не было в магазинах. В них было всё: начиная от черной икры в громадных лоханях до крабовых пресервов, не говоря уж о всяких колбасах, окороках и прочей мясной снеди. Но рабочим семьям эти деликатесы были не по карману. Лишь по большим праздникам мама тушила капусту с сосисками, которую семья из пяти человек уминала мигом. Только на Пасху мама не ограничивала себя в расходах. А так, в будни, преобладали щи да винегреты, а порой вместо них квашеная капуста и соленые огурцы. Поэтому вобла, непортящийся про­дукт, вносила призрачное разнообразие в наш скромный раци­он, а главное, была неправдоподобно дешева.

На живую душу отпускалось определенное количество воб­лы, и поэтому мама брала меня всегда с собой. Я, хоть и малень­кий, но имел право на взрослую долю, и, несмотря на пятилет­ний возраст, эту процедуру выносил терпеливо, не гнусавил, как некоторые. Брат, старше меня на три года, был слишком нетерпелив. Но я имел счастливую случайность понимать слово «НАДО».

В обширном дворе магазина «Рыбак» на Покровке мы ждали долгие часы, чтобы получить заветный пай. Здесь собирались отнюдь не гурманы, а люди, желавшие за символическую пла­ту приобрести весомые килограммы еды. Вобла в те годы была отменного качества: черноспинная, маслянисто-жирная, мато­во-блестящая, как вороненая сталь. Мы, дети, ее не ели, мы ее сосали, растворяя каждую крупицу до молекулы. Это те­перь так советуют йоги делать с любой пищей. Но мы действо­вали по наитию и не по советам, а чтобы быстрее заглушить сосущее чувство голода.

Наградой за долготерпение была самая крупная и жирная рыбина.

Вернувшись домой, я брал огромный кусок ржаного хлеба, получал от мамы самую вкусную воблину и выходил на улицу, соблюдая детскую осторожность.

—Сорок один — ем один,— кричал я находившимся вблизи пацанам.

Стоило чуть зазеваться, как кто-то, вновь пришедший и не предупрежденный, подходя ко мне, мог сказать:

—Сорок восемь — половину просим.

И по суровым дворовым правилам приходилось беспреко­словно делиться тем, что оставалось на тот момент в руках. Пытающихся зажать половину недолюбливали, а позднее называли емким и мало понятным словом «ЧМО». Не с детства ли рождается верность принятым уговорам или разработанным правилам игры?

Дворовое братство равных по возможностям, возрасту и силам мальчишек воспитало во мне то, чего нет у мужчин, одиноким цветком взращенных в тепличных условиях сытого и одинокого детства.

Помню, как в наш дом приходила богато одетая дама и лас­ково просила маму:

—Мой мальчик опять захандрил. Отпустите своего Лешень­ку к нам, чтобы дети немного поиграли. Он у вас такой терпели­вый.

—Сынок,— обращалась мама ко мне,— оденься и сходи в го­сти к Вове.

В это время я выстругивал ножичком очередной меч из до­щечки. Но как бы ни было любимо это занятие, откладывал меч в сторону и шел одеваться.

В сенях мама шептала на ухо:

—Смотри, там не ешь.

Лунным зимним вечером среди высоких сугробов, сверкаю­щих сиреневыми красками, женщина вела меня в свою богатую квартиру, где редко слышался задорный детский смех. Мы рас­ставляли оловянных солдатиков, строили из спичечных короб­ков крепости, из костяшек домино проводили фронтовые доро­ги. Я придумывал бомбардировки старыми пуговицами: солдати­ки падали, а Вова смеялся, вызывая долгожданную улыбку у его матери.

Но не это вспоминаю я, когда хочу поблагодарить босоно­гое, голодное детство. Я беру воблу, большой «кусман» ржаного хлеба и, как истый гурман, не спеша, с особым, понятным толь­ко мне удовольствием съедаю и то и другое. В это время так легко представить те очереди, ставших моими первыми уни­верситетами, в которых я слышал о человеческих бедах, проблемах и радостях.

Очередь — это то же общество людей равных возможнос­тей. Разговоры, восклицания, одобрительные или осуждающие, позволяли различать «что такое хорошо и что такое плохо» без надоедливых стихов классиков Пролеткульта и нудных нраво­учений пионервожатых.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить