Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Сейчас 76 гостей онлайн

Последние комментарии


Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
Содержание
Соседи
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24
Страница 25
Страница 26
Страница 27
Страница 28
Страница 29
Страница 30
Все страницы

На противоположной от Гребешка стороне Ярильского оврага наши поставили зенитную батарею, огонь которой отгонял немецкие бомбардировщики от моста. Мало того, что сам Гребешок находился от моста в сотне метров по прямой, он еще попадал под железный дождь отстрелянных зенитных снарядов. Они громыхали по железным крышам домов, словно Илья пророк мчался по ним на своей огненной колеснице.

-Свят, свят, свят, - крестилась Марья Григорьевна, остающаяся обычно дома с больным Андреичем. Все остальные с началом воздушной тревоги убегали в недавно отрытые на склонах Коротайки в десятке метров от дома щели. Таково было указание штаба гражданской обороны. Марья Григорьевна как-то заикнулась о нарушение Андреичем установленного порядка.

-Иди, белошвейка, прячься, если боишься, - слабым голосом ответил Иван Андреевич. Когда он сердился на Марью Григорьевну, то называл её не иначе, как белошвейка. После такого обращения она обычно прикусывала губу и замолкала.

С начала войны Андреич от бескормицы и волнений плошал с каждым месяцем. У Михаила с Дуней за год до войны родилась еще девочка, и  прокормить двух несмышленышей, жадно требующих еду, было непросто. Доброе сердце Андеича обливалось жалостливой тоской при виде голодных глаз, и он припрятывал для них что-нибудь съестное, особенно, для Ваньки, который нет-нет да подбегал к постели больного Андреича.

-Ты, сам-то ешь, - кричала Марья Григорьевна, раскусив хитрость Андреича, - у тебя туберкулез, тебе же нельзя без еды.

-Дура ты, - говорил он серьезно и возвышенно, как поп с амвона, - мне-то зачем, когда смерть стоит за плечами, и ждет не дождется, чтобы махнуть косой. Никак у неё очередь не дойдет до меня: хватает работы на полях брани. Ему же, - показывал он на Ваньку, - расти, да расти. Жизнь, чай, после войны тоже будет не сахар. А ему детей зачинать, да растить – здоровья много надо. О нем надо думать, - заканчивал он свою отповедь, с трудом переводил неровное, прерывающееся кашлем дыхание и гладил темные, как всегда взъерошенные волосы внучатого племянника.

Ухали близкие разрывы фугасных бомб, вздрагивала измученная земля, подпрыгивал, как детский шарик, их деревянный дом, грозя рассыпаться по бревнам, а губы Андреича шептали заповеди из Библии, к чтению которой он пристрастился с начала войны. «И кого я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. И возьми белую одежду, чтобы одеться, и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть».

-О каких одеждах ты говоришь? – спрашивает, наклоняясь к нему, Марья Григорьевна.

-О белых, в каких ты ухлестывала за мной десять лет назад, - отвечает Андреич и закрывает глаза.

-Боже мой, как ты груб. На тот свет собрался, а все ещё ерепенишься, - осуждающе говорит жена.

-Да, да. Грубым дается радость, - ладно уж иди, забивайся в свою щель, как таракан. – Один я здесь останусь.



Добавить комментарий


Защитный код
Обновить